Контролируемая шизофрения как творческий метод

Рижский художник Евгений Шитов в творчестве всеяден: он работает с бумагой и фарфором, с гипсом и бронзой, рисует и лепит, лудит и паяет, расписывает тарелки рассказами Пелевина и плюётся огнём из фантастического вида фигурок. Его творческое кредо: лучше смешно, чем страшно. Страшным Шитов считает всё, что принято расценивать всерьёз — от картин Шишкина до слов «творчество», «кредо» и особенно «рижский художник». 

Повелитель крыс

Дежурное предложение рассказать о себе Шитов воспринимает с тоской и, сокрушённо качая головой, объясняет:

— Так я ведь сам об этом ничего не знаю. У меня, правда, есть своя версия, но что там произошло на самом деле... В моей версии я родился в Риге. 

— Как, по-вашему, художнику нужно академическое образование?

— Художнику нужны деньги, внимание людей и любовь окружающих. Чтобы тушку подкормить, на это чуть-чуть денег требуется, а остальные деньги — чтобы воплотить в жизнь проекты, которых в голове всегда сто тридцать четыре штуки. Я вот никакого специального учебного заведения не закончил, уйдя с 4-го курса архитектурно-строительного факультета в Риге. 

— Зачем такой жест, когда диплом почти в кармане?

— Не помню. Не знаю. Особенность моего характера — не задумываться над тем, что делаю. Если задумаюсь, обязательно плохо получится. Я ничего не проиграл — устроился в контору по обработке металлов: какая-то машиностроительная фигня. Вокруг был СССР — рай, всё бесплатно. И потому в той конторе занимались чем угодно, кроме машиностроения. Я мог экспериментировать с металлом сутками.

Мне интересна любая материя, поэтому с удовольствием пошёл работать и на Рижский фарфоровый завод. Фарфористы — замкнутая каста, их мало, они всегда в цене. Сверхконсервативные люди и, что любопытно, поголовно интроверты. Мне рассказывали сценку, случившуюся в 1917 году, которая очень точно их характеризует. Последними, кто вышел на улицы революционного Петрограда, были работники Императорского фарфорового завода. Недоуменно озираясь, они осторожно ступали в своих козловых башмачках и приличных габардиновых брюках по разгромленным улицам и спрашивали: а что происходит?

— Это не объясняет, отчего фарфористы — интроверты. 

— Фарфор требует адского внимания и терпения, полной погружённости в себя и работу. Я вот свои первые серьёзные рисунки сделал не на бумаге, а на фарфоре и с тех пор не могу избавиться от некоторых привычек. Например, никогда не рисую быстро, наспех. Нормальное состояние — вести каждую линию потихонечку, памятуя, что её уже не исправить. Конечно, кое-что даже на фарфоре стереть можно. Но вот кобальт — краска, которая наносится на фарфоровый черепок и впитывается в него как акварель, его уже не сотрёшь. Несмотря на то, что солей красящих существует много, палитра красок для фарфора не самая богатая. Красного цвета в ней нет. Солями хрома можно добиться оттенков от зелёного до жёлтого, солями золота — от розового до коричневого. Но только не красного!

— Почему не взять старую добрую масляную краску? 

— Да вы что, ведь эта краска пойдёт в печи через температуру в полторы тысячи градусов. Огонь выжжет, следа не останется. Всё, что связано с производством фарфора — алхимия. При обжиге плотные вещества начинают себя вести как жидкости. Нанеси одинаковые краски в новолуние и полнолуние — и получишь разные результаты, Луна ведь, как известно, влияет на любые жидкости на нашей планете. Я на своём опыте познал всё, что можно было сделать с красками и фарфором, Советский Союз был волшебной страной: если не лень, можно было красить и обжигать хоть каждый день и сравнивать результаты.

На фарфоровой фабрике я числился модельщиком: человеком, который по эскизу художника вытачивает предмет, который собираются внедрять. Но поскольку в цехах часто случался прорыв, на который кидали всех поголовно, то я, к своей радости, познал полную цепочку технологического процесса. У меня в голове нарисовано все, что можно сделать с фарфором — технически изящные вещи.

— Ну, например?

— Крысы! Когда я жил в Питере, то получал столько волшебных тресков вокруг — это был очень плодотворный период. Однажды для выставки в Манеже я сделал из фарфора крысиную стаю. Тридцать две крысы стояли на длинном чёрном столе, возглавляемые ангелом на бронзовой чушке, на шее которого восседала тридцать третья крыса, выкрашенная под глобус. Я пахал в те дни не разгибаясь и спал прямо на ящике с фарфоровой массой, зато каждая крыса была покрыта ручной росписью.

Когда выставка закончилась, я погнал эту стаю через Европу. Крысы волшебные существа, пролезут куда хотят, так что я не удивился, что к нам не придрались ни на одной границе, хотя коллег за банальные картинки трясли — «у вас есть разрешение на вывоз произведений искусства?». В Цюрихе всех крыс раскупили, и стая рассосалась.

— Вы о них словно про живых.

— Но я точно знаю момент, когда вдул в них жизнь! Вот послушайте — и согласитесь. Когда фарфор обжигается, он уменьшается на 17%. Это называется огневая усадка. Поэтому предмет нельзя делать герметичным, его воздух изнутри просто разорвёт. Так что в любом фарфоровом изделии непременно делают дырочку. Технология производства вообще такая: сначала предмет отливают в гипсовой форме: будь то чайник, ваза или крыса. В сухую гипсовую форму заливается сметанообразная штука — шликер. Стенки гипсовой формы начинают всасывать жидкость и на этих стенках образуется корочка. Чем дольше стоит форма, тем толще корочка. Потом остаток выливают. Корочка ещё некоторое время находится в форме, затем она засыхает, твердеет. Тут форму разнимают и получают влажный, мягкий, подвижный предмет — его сушат и обжигают. 

Когда я отливал своих крысей и разнимал форму, ещё мягкий фарфор садился на боках. Крыса выглядела так, словно её в дверях зажали. Нехорошо. Поэтому я дул крысе в дырочку под хвостом. Бока округлялись. То есть я словно создатель вдыхал в крысу жизнь. Вроде одна сплошная технология, никаких шаманских танцев. А ведь — ритуал! 

Черепная травма искусства

— С другой стороны, когда ты делаешь колобахи за бабки...

— Что это — колобаха?

— Бесформенный предмет обозримых размеров бессмысленного назначения. Если ваш диктофон разбить, то он, оставаясь по форме диктофоном, по сути, станет колобахой. А дальнейшие расспросы не ко мне, а к Шинкарёву из «митьков» — это его слово. Так вот, когда ты делаешь колобахи за бабки, там никакая жизнь не вдувается. Но если ты не до конца скотина и что-то испытываешь в процессе творения предмета, нет сомнений, что вдуваешь в него жизнь. Я ненавижу всю эту псевдометафизическую хрень, типа «моя картина обладает магической силой, излечивает от прыщей и заусениц». Это бред! Но давайте рассуждать здраво. Я — божье творение, делаю своё творение — получается второе производное божье творение. Значит без создателя тут уже не обошлось. Как же предмет может быть не живой?!

(Возится в портфеле и вытаскивает оттуда забавную бронзовую фигурку не пойми кого). 

Это Курильщик. То, что у него изо рта торчит, по моему замыслу должна была быть нога. А потом я смотрю, нога не получилась, а вышел косяк. Курильщик стоит и косяк забивает. Вообще-то стоять он должен был на голове, чтобы получилась ёмкость, куда бы можно было что-то поставить или налить. Но он на голове стоять не захотел — и это уже вышел мой косяк! И так всегда. Начинаешь делать вещь и никогда не знаешь, чем это закончится. Иногда в процессе вдруг сами собой всплывают дополнительные смыслы, которых ты в виду не имел. Работа выходит круче, чем задумывалась. Самая дурацкая вещь в искусстве, на мой взгляд — если ты начинаешь что-то делать, уже чётко представляя, что хочешь получить на выходе. Это значит заранее обречь своё детище на то, что оно будет скучным. А когда же развлекаться как не сейчас — вокруг гламур бушует!

— У вас с гламуром какие отношения? 

— К сожалению, никаких. Но я их постоянно завязываю. Недавно меня жаба душила. Показали работу художника Дэмиена Херста. Он купил в лавке настоящий человеческий череп. Снял с него форму. Отлил в платине. Усыпал бриллиантами. А в лобешник вставил розовый многокаратный бриллиант. Только себестоимость изделия — 120 миллионов фунтов, а он рассчитывает втюхать его за «100500». Вот это я понимаю — гламур. Такой гламур никогда не победить!

— Так скучно же.

— Что скучно?

— Ну череп этот. 

— Отчего же скучно! Понятно всё, что художник хотел сказать. Вы, ребята, хотели круто? Ну так получайте это «круто». Круче уже просто некуда. Нет, у Херста правильно устроен мозг. Не надо навязывать вещью своё виденье публике. Каждый должен иметь возможность зачерпывать то, что ему нужно.

— Это тот самый художник, что труп акулы в формалин засунул? А он рисовать умеет?

— Странный вопрос. Вот Пикассо умел рисовать?

— Пикассо — умел. А, например, Уорхол похоже, что нет. 

— Так Уорхолу, наверное, уже и не надо было. Волею судеб он попал в культурный контекст века. Всё! Теперь его произведения навсегда останутся шедеврами, даже если при их виде и не все умирают от счастья. Рисунок важен, когда речь идёт о детали, и совсем не важен, когда речь идёт о концепции. Нельзя сводить искусство к передаче с помощью рисунка некой информации. Это только одна из областей живописи, а их очень много в целом. Я тоже до этого не сразу доехал, но это правда. В людском сознании до сих пор сидит образ средневекового художника, который сначала долго бегает за водкой какому-нибудь Рубенсу, потом долго трёт ему краски, потом ему доверяют нарисовать руку или ногу. И под конец жизни он, наконец, извергает из себя пять-шесть нетленных произведений... Ну да, так тоже можно. Но этим не исчерпывается непонятное слово «искусство».

— Которое чем дальше, тем непонятнее. 

— Да бросьте. В конечном счёте все равно все выбирают Шишкина. Сейчас донудели в уши: начали наконец покупать Сомова. Узнали, что был такой русский авангард. А до того на протяжении лет воплощением всего авангардного искусства являлся для нашего народа Дали. Считалось, что это очень красиво — и подражателей-далинистов развелось будто крыс. 

— Так какова задача искусства?

(Вздыхает. Фыркает. Шумно дышит).

— Вот на этом мне бы веско замолчать, встать и со словами «думаю, я дал вам достаточно материала» шаркнуть ножкой и удалиться. Так ведь нет! Буду, дурак, тут сидеть и трындеть до последнего... Занятие таким странным делом, как искусство, предполагает некоторую раздвоенность, если не сказать — растроенность задач. Далеко не каждый художник способен понять, куда идёт и к чему стремится. Но что я точно знаю — придыхание и пафос тут лишние. Помню, одна художница мне сказала: «Я хочу остаться в вечности». Мрак!

— Вы не хотите остаться в вечности?

— А смысл? Конечно, всегда есть идиоты, которые способны найти смысл жизни в самых невероятных вещах. Иногда даже и в таких. Но вот, смотрите сюда — я лепил забавную лягушечку. Лепил, лепил, а что получилось в итоге?

— Вообще-то на член похоже. 

— Именно! И вы хотите сказать, что в нём смысл моей жизни? 

Паспорт для жабомёта

— Недавно мне пришла в голову интересная мысль. Вот богатые люди делают товары для бедных. Что из этого следует? Что товары для богатых людей должны делать бедные люди. И я абсолютно соответствую этому образу! Но рижский покупатель предметов искусства этого не понимает, потому что очень напуганный. С ним невозможно позволить себе никаких забав. Например, у меня есть фигурка — я назвал её Жук-майор. У этого жука на крыльях две серебряные звёздочки, которые я покрыл красной эмалью и выставил свою звездоносную фигурку в местной галерее. Галерейщица говорит: «Знаешь, от твоей скульптурки все посетители шугаются». Так что тут я не попал. Вот это и убивает. Что в Риге в искусстве никто ни во что не играет. У нас все преувеличенно серьёзно.

Здесь в Риге все скучные, как штаны пожарника. Я вставлял свиные языки своим металлическим жабам. Уговаривал приятеля на перформанс — пышные похороны в египетском саркофаге его сломанного МР3. Я постоянно пытаюсь подбить народ на какие-то акции. У меня масса идей — как сделать выставку, чтобы по ней не напыщенные искусствоведы бродили, а народ, ржущий без продыху начиная с порога. Потому что мое убеждение: пусть лучше получится смешно, чем страшно. Страшного вокруг так много, что непонятно — зачем его вставлять в рамочку и делать на этом выставку. 

Вот у меня недавно родилась стреляющая серия. Ангел мимо проходил — щелбан дал. 

Первое изделие в этой серии — то, что вы назвали членом, а на самом деле это жабомёт. Потрогайте, в нем ощущается благородная тяжесть оружия. Шлангом жабомёт подсоединяется к чему угодно, от бочки с пивом до жидкого напалма. Я, например, подсоединял его к баллону с газом, вот такая струя огня вылетала — настоящий огнемёт.

Я хочу вдогонку к жабомёту наделать ещё предметов — и чтобы из всех них можно было палить. Потому что искусство должно стрелять и попадать в цель! Давайте я сделаю батарею фигурок, и мы их вместе отстреляем на полигоне, подтверждая название вашего журнала. 

— Чем отстреляем — боевыми патронами?

— Нет. Мы будем стрелять гламурно. Сухими заячьими экскрементами. Их на пляже полным-полно. Ну подумайте сами: стрелять патронами — это обыденно. Тогда как стрелять дерьмом — и это уже концептуальное занятие.

— Свои тарелочки, покрытые странными письменами, вы тоже для гламурной стрельбы изготавливали?

 — Это не странные письмена, это рассказы Пелевина и проза Хармса. Как раз умещаются в формат тарелки, что ещё раз подтверждает талант авторов. Нет, по тарелкам я стрелять не дам. Письма на тарелках — это броски в вечность. Потому что фарфор — это вам не какая-то там бумага. Когда бумага уже вся горит, фарфор только-только обжигаться начинает. И поскольку я писал на нём произведения, пусть и чужие, они стали отчасти моими. Да мои тарелки — это фестский диск на самом деле. Только продвинутый. Вот погодите, через две тысячи лет его найдут...

Я зря их в свое время не снабдил биографией. Это моя новая идея: я считаю, что каждому предмету, сотворенному художником, нужно прикладывать не только его название, но и биографию. Типа: «Эта бронзовая скульптурка первые три года провалялась в виде чушки у художника Мышкина, после чего была проиграна им в карты скульптору Пупкину, который в трезвую минуту 13 февраля 1998 года, вдохновлённый ссорой с тёщей, взялся делать из чушки свинью...» ну и так далее. Если это фарфоровый предмет, то надо в биографии давать точное время, когда он проходил через верхнюю точку обжига, потому что это его момент рождения и есть. Эти анкетные данные, эта биография придавала бы предмету гораздо больший смысл. А то они как будто из детдома вышли.

Вот, смотрите, я вам ещё не показал. Это предмет с богатым внутренним содержанием. С каким именно, сказать не могу, потому что убейте не помню, что я туда натолкал, чтобы придать объём. Но то, что это не пустышка, гарантирую. В прожектор на голове я ему изумрудик какой-нибудь вставлю. Думаю, что это крысиный король, но последнее слово не за мной, а за народом.

— Назовите это лучше Шахтёрский Спас. Пускай он якобы предохраняет людей от взрыва метана и уберегает от завалов. Миниатюрные изображения будут как ладанки вешать на шею, спускаясь в забой. Отличная штука! Слушайте, а вам ваши предметы снятся? 

— Упаси боже. Это что, как Менделееву, что ли? Вот глупости! Понимаете, я такое существо, в которое если с одного конца загружать сыр, пиво, колбасу и горячую воду, то с другого конца непременно будет выходить искусство: вот эти скульптурки, предметы. Нет у меня никаких мук творчества. Творить надо не думая, не мучаясь. На одном инстинкте.

— Ваш творческий метод?

— Контролируемая шизофрения.